И следует сказать, что язык могил — хрустально чистая, правдивая... О прошлом нашего края мы узнаем из писаных достопримечательностей — летописей, мемуаров — и из устных переводов, песен, но содержание этих источников может быть не достаточно объективный. Это зависит от собственных облюбованый тех, кто писал, от настроеный, методов оценки и тому подобное. Могила не изменит, не обманет и все сохранит, что взяла на хранилище. Она докажет вам материальными, археологическими документами — кто, какой человек здесь лежит, какого она племени, расскажет об облюбовании покойника, домашный быт, обычаи, религиозные верования, художественное умение, о ее соседях.
Лекции Дмитрий Иванович читал простою, понятной всем языком, без жестикуляции, но глубоко западали его слова в сердца слушателей.
— Давно то делалось, — вспоминал Коваленко. — Память не сохранила во всей оригинально-неповторимой красоте всех его овеянных любовью рассказов, но содержание их помню и до сих пор. Было, слушаешь, и не наслушаешься, и боишься, что вот-вот смолкнет вдруг этот милый, порою проникнутый печалью, то опять веселый, шутливый голос чрезвычайного лектора... Таким знали Дмитрия Ивановича и потом, когда он рассказывал экскурсиям об экспонатах, собранных в музее.
Олекса Васильевич Коваленко впервые увидел Яворницкого еще в 1903 году в Катеринославскому высшем горном училище на общеобразовательных курсах, которые организовали высококвалифицированные преподаватели учебных заведеный города. Это было во время летних каникул. Дмитрий Иванович читал там цикл лекций по археологии.
На свадьбу прибывшая и Оксана, чтобы после забрать мать навсегда уже к себе...
Относительно меня, то я еду. Чувствование сильные, веселые или смутные, также томят силу. Я стара, а от времени пожара и хороби казнила энергию и томлюсь. Я попрощаюсь.
А где-то через два-три дня, опять ночью, возвращается к подвалу музея.
Полицейский надзиратель Поручка угрожал совершить надо мной расправу. Благодаря побратимов, я вовремя выскользнул из его рук. Куда же направиться? Прибыл в Катеринослав. Зашел в музей Поля, встретил Яворницкого, рассказал ему о своей горькой судьбе. Дмитрий Иванович повел. меня в подвальное помещение музея. Там стояла кровать; откуда-то взялась подушка, одеялце. «Вот ваша комната, — говорит он, — живите здесь себе на здоровье и не бойтесь ничего; будьте как у себя дома». И зажил я там, как у бога за пазухой. Как же я безмерно был благодарен ему! Впоследствии туда попал еще один мой земляк — учитель Иван Маркович Чорнойван, который уже отбыл три года поселение (высылку) в Сибирь, а теперь находился «на положении неблагонадежного элемента», что его во всякое время могли цапнути «Блюстители покоя». Сам он из Новомиргорода Херсонской губернии.
Смерть несчастного товарища, которая представлялась ей почему-то исклятельно или не конечным следствием его бывшего спасания ее имения из пламени, вызывала в ней чудные воображения, терзание совести и переворот, который побуждал ее к шагу, которого до конца жизни своего не пожалела, а которого не был бы никто по ее затвердевшей душе надеялся, а менее всего — ее собственный сын. Слова доктора Роттера, висказани о ней по отъезде Мани и Нестора с гор, наполнились.
— Тогда, пожалуйста, заходите ко мне, и там обстоятельно поговорим об этом и о ваших творческих взаимоотношениях с Дмитрием Ивановичем.
— Следовательно, обращаясь заново к девушке, прибавила: — В свое время уверял меня Богдан, который будет благодарить сам вам за ваш благородный поступок для его матери. Наполнил ли слово? Оплатил довг?
К декаде украинской литературы и искусства в Москве вышла в свет в переводе на украинский язык небольшая, вишневого цвета книжечка — самый выдающийся литературный памятник Киевской Руси «Слово о полку Игоревим».
